Песчаный берег лоснится: отлив недавно начался и океан на какое-то время угнал беспокойное стадо волн. На суше осталось то, что, кажется, не так уж и требуется великану — водоросли, обломки деревьев, занесенных речными водами и возвращенных за не-надобностью океаном, раздробленное весло, все еще яркие, но уже беспомощные морские звезды, рогообразные кустики кораллов, черепаха с вывернутыми задними ногами и поврежденным панцирем, погибшие омары и рыбы самой разной величины, целая россыпь ракушек, раковин и еще какие-то завитушки, нечто вроде улиток, название которым — тварь. Возможно, это слово ученому-знатоку покажется неуважительным, но что поделать, если добрая дюжина рыбаков удивлена даже одним вашим вопросом: неужто, дескать, каждую тварь величать по имени и отчеству? Смешно, право! Это там, где-то в институтских кабинетах, в лабораториях, чепухового моллюска или медузу пронзают стрелой латинского термина. Здесь проще: всю живность океана делят на съедобное и несъедобное, вредное и безвредное, легко и трудно добываемое, дорогое и пустяковое. Хватит и этого!
Грушевидный залив озера Тана, что в тридцати с небольшим километрах от Бахар Дара,—место па¬ломничества. Здесь кончается просто красота и начинается волшебство красоты. Царство водопадов. На амхарском языке слово «водопад» — Тисисат — означает «огненный», «светящийся дым». Именно здесь озеро Тана превращается в Голубой Нил или Тисабай, как именуют его местные жители.
Совершается таинство: жгуты водяного потока ломаются — скалы вздыбливают его, вихрят, закручивают, дробят. Борьба камня с водой создает вечный шум. Здесь три основных стока: левый куда грандиознее, чем два правых. Он коронован венценосным спектром — радугой. Два правых водопада скромнее, а этот на редкость иллюминировал себя, пропуская пряди пенящейся воды через арку радуги, отчего она становится то голубоватой, то розовой. Вода в падении приобрела такую силищу, какую не обуздать и нагромождением камней-валунов.
Начинающееся здесь русло Голубого Нила резко поворачивает вправо. Деревья, дышащие целительными брызгами, прильнули к самой воде и не дают присмотреться к таинству, творимому в низине. Лезу с фотоаппаратом в кусты — скользко, земля мокрая. Объектив весь в брызгах. Мой гид, эфиоп, протягивает свой посох.
На эфиопских реках почти нет судоходства, и вряд ли его можно наладить в глубоких каньонах и ущельях. Зато много горячих ручьев, они обычно начинаются со склонов потухших вулканов.
В одном из таких водоемов мы искупались. Тут безопасно — в горячих источниках нет крокодилов, нет вообще никакой живности. Температура воды была за тридцать. Враз окунуться нельзя — горячо. Вначале плескали на себя прозрачную бирюзовую воду, а уж потом вошли в эту естественную ванну с большим содержанием серы. Ненадолго, минут на пять—семь. Дольше не рекомендуется—обессилишь. Купаться в этом ручье глубиной метра в два или чуть побольше можно лишь у впадения его в большую реку Аваш. Чем выше вверх, к горе, тем горячее вода: там не войдешь в нее. У места впадения она уже охлажденная, хотя африканское солнце делает этот процесс медлительным и не столь эффективным.
На поверхности воды рыхлые ле¬пешки вулканической пены — лакомство авашских рыб. У впадения ручья в реку — косяки играющих, жирующих рыб: они хватают эту подкормку. Находка для рыбаков! Они засекли это место, и без хорошего улова отсюда никто не уходит. Сказанное относится преимущественно к европейцам. Насколько я заметил, сами эфиопы, в глубинке, вдалеке от моря, не рыбачат. У них на руках скот, постоянная забота о земле…
… Папирус не жалует глубокие места: если заросли его расползлись по воде, значит, тут мелко и рыбаки могут свободно обходиться шестом, управляя утлыми лодчонками, каждая из которых сделана на свой манер. Встречаются лодки и деревянные, и тростниковые, иные сплетены из того же папируса.
Выжаренный на солнце папирус легок как пух, и лодка, сделанная из него,—послушная, юркая, везде-проходная. Кончил рыбалку — вытаскивай ее на сушу, взваливай на спину или волоки волоком до укромного местечка. Солнце высушит ее до легкого звона за какие-то полчаса, не то что деревянную, тяжелую, намокшую.
Случаются, конечно, поломки: за борт или дно заденет коряга и вырвет клок папируса. Не беда! Пожалуй, это единственная посудина, не знающая течи. Пусть от лодки останется только одно название, только охапка папируса, рыбак все равно доберется до берега.
Соорудить такую лодку просто. Нарезал стеблей, высушил их, связал в пучки, переплел налучиненным папирусом, потом связал концы, а в середину поставил распорку потолще: удобнее для сиденья. Ни гвоздей, ни смолы, ни клея, ни топора, а лодка что надо!
На озере Укереве таких лодок— что чирков на глухом болоте. Цены им нет и в прямом и в переносном смысле. Так и катался бы на них, сняв ботинки и завернув брюки повыше, «к горлу», как сказал один рыбак. Но тревожишься за фотоаппараты, за съемочную камеру. Утонуть на папирусной лодке нельзя, а вымокнешь непременно. Поэтому для дальних поездок катерок надежнее, привычнее. На нем мы и отчалили, взяв курс на островок Саа Нане.
На языке суахили «саа» час, «нане» — восемь. Выходит, восьмичасовой остров. Занятно, откуда такое название? Обычно с восходом солнца (седьмой час утра) воды озера погружены еще в туман. Со стороны города Мванзы в эту пору не разглядишь островка. А в восемь часов наступает размежевание воды и неба. Туман постепенно рассасывается. Саа Нане! Восемь часом африканского утра…